Интервью. Тема: "Моя прекрасная няня"

Она искренняя и забавная, серьезная и смеющаяся — порой невпопад. Иногда кажется, что Олеся Железняк продолжает играть в жизни те роли, которые играла только что на сцене и в кино. Но — поворот головы, внезапная пауза в разговоре, и вы понимаете, что имиджа нет и в помине.

Просто Олеся такая, какая она есть: трагикомический женский образ, напоминающий девушек из фильмов Чарли Чаплина. Становится понятным успех ее ролей в кино: современный зритель истосковался по «человечной» героине, не боящейся выглядеть нелепо, но бесспорно женственной в своей угловатости. В ней абсолютно отсутствует глянцевый лоск, но это не противопоставление внутренней красоты внешним данным. Просто актриса когда-то давно дала себе право на сцене и в жизни соответствовать своим собственным ощущениям. И предоставила зрителю и собеседнику видеть в ней то, что он находит нужным.

— Олеся, я знаю, что вы выросли в простой семье, и ваша история очень похожа на историю Золушки. Жила-была обычная девочка, которая и не помышляла о славе и огнях рампы, но все это пришло в ее жизнь. А как ваши родители отнеслись к тому, что их дочь стала артисткой?

— Мы с мамой даже не обсуждаем, что я актриса, дома эта информация не поддерживается. Она была всего один раз на моем спектакле. Мама пришла в театр с вареной курицей и заснула в середине спектакля. Она сначала не узнала меня, потому что я играла тетушку. Потом, к концу первого акта, ей сказали, что это я.

— И все же, после съемок в «Ландыше серебристом», а потом и в «Няне» к вам пришла известность, а с ней и узнаваемость. У вас появилось ощущение, что вы, обычная девчонка, сделали невероятное и теперь принадлежите к особой касте людей?

— Нет, этого не было. Я очень спокойно отношусь к известности. Вы знаете, мне очень нравится читать мемуары таких людей, как Станиславский, Ильинский. Когда я впервые прочитала книгу «Моя жизнь в искусстве» Станиславского, мне казалось, что это такая рутинная история, но, когда я перечитала ее в более сознательном возрасте, я поняла, что это прекрасно. И особая ее магия заключается в нерастиражированности жизни этого человека. Ведь тогда не было газет и журналов, печатающих фотографии артистов в их спальнях и ванных комнатах. Статьи в газетах, как фантики, которые можно выбросить после того, как конфета съедена. Конечно, я понимаю, что сейчас по-другому нельзя. Но для меня очень важно, чтобы знание об артисте было не утилитарное, а человеческое и человечное. Хотя и я поддалась веяниям времени и пошла сейчас «на коньки» («Звезды на льду»), на Первый канал. Мне это по-настоящему интересно. И дело не в том, что я через это шоу хочу как-то поднять свою узнаваемость.

— Но, тем не менее, вы снимаетесь в сериале «Моя прекрасная няня»…

— Что тут сказать, «Няня» была, есть и будет (смеется). Мне предложили — я пошла сниматься. Вы знаете, в моей жизни часто так получается, что мечтаю я о большом, а предлагают малое, я иду и играю это малое. Что с этим делать, честно говоря, не знаю. На тот момент, когда мне предложили «Няню», я даже не смотрела этот сериал. Мне постоянно звонили и предлагали то одну, то другую роль в этом сериале. Я отвечала: «Нет». И однажды позвонили еще раз, и я подумала, ну раз так хотят, то, наверное, надо идти. Моя особенность как актрисы заключается в том, что все роли, которые играю, я стараюсь полюбить. Понимаю, что, наверное, есть люди с жесткой внутренней позицией, и, наверное, она у меня тоже должна быть. Но если честно, мне кажется, что у меня довольно размыты грани. Я до сих пор не поняла — плохо это или хорошо.

У меня недавно с «коньками» был случай. Я подобрала себе музыку, представила, что я такая прекрасная, в красивом платье, парю под нее по льду (улыбается). Принесла музыку, а они мне говорят: «Нет, музыка будет вот такая, а ты будешь простой девчонкой, дояркой». Поначалу у меня все в душе возмутилось, я подумала: «Да что же это такое?», а потом успокоилась и решила: «Ну, хорошо, просто они видят меня так. Я должна полюбить то, что они мне предлагают». Есть люди, которые живут намного хуже меня. Зачем мне из себя изображать даму в стразах, черных шелках и на шпильках? В итоге мы все одинаковые.

— То есть ваше амплуа входит в конфликт с тем, какой вы себя видите?

— Конечно, я вижу себя Верой Холодной, люблю 1930?е годы, декаданс. Вижу себя прекрасной принцессой, но данность такова, что люди видят меня другой. Я смиряюсь. В театре мы репетируем «Визит дамы», мне там дали маленькую роль жены главного героя. Сначала я была возмущена, думала: «Боже мой, какую роль мне дали? Она маленькая, играть практически нечего. И к тому же, моя героиня предала мужа. Я не хочу ее играть!» Месяца три у меня был конфликт с режиссером. Я не смотрела на него, не здоровалась. Потом решила: «Мне надо полюбить его и свою роль». Я нашла оправдания и причины, по которым моя героиня поступает именно так. Марк Анатольевич тогда сказал: «Вы знаете, если рассуждать, как вы, то актер никогда не сыграет ни Яго, ни другого злодея». Бывают подлые люди, у которых и лицо подлое, и весь он такой подлый-подлый. А бывают подлецы — очень обаятельные люди.

— Когда вы поняли, что комедийные роли — это ваша судьба?

— Впервые я поняла, что надо мной смеются, когда, еще до ГИТИСа, училась в училище культуры на хореографическом отделении. На втором курсе мы начали ставить хореографические номера. У нас были на курсе два мальчика, они менялись: то один в армию уйдет, то другой. Меня часто использовали в мужских ролях: я была пацаненком, петухом, ботаником-очкариком. И вдруг на экзамене впервые возникла такая ситуация: я танцую, а люди смеются в зале. Это было так странно.

— То есть номер был не комедийный?

— Да нет, просто были разные танцевальные номера. Я танцевала, а люди в зале смеялись. Мне было странно, но приятно. Было обсуждение, и педагоги мне сказали, что я их очень обрадовала и развеселила. А мне-то тогда казалось, что я лирическая, нежная. И в ГИТИСе повторилась та же история. Я стала поступать, читаю, смотрю — они смеются. С тех пор многие думают, что я смешная. А мне кажется, что я трагичная, люблю поплакать. Я — романтик. Наверное, в театре чистую драму я не потяну, но трагикомедия — это мое. Через смешное — к щемящей грусти.

— Недавно вы получили главную роль в спектакле «Веселая жизнь и грустная смерть французской артистки Адриенны Лекуврер» режиссера Романа Самгина. Было много споров о том, что французская артистка Андриенна Лекуврер, которая играла трагические роли — полная противоположность русской комедийной артистке Олесе Железняк, и, пригласив вас на исполнение этой роли, Самгин изначально бросил вызов театральной традиции.

— Когда вышли первые статьи об этом спектакле, я была просто в шоке. Думала: «Господи, да что же это? За что? Это всего-навсего игра. Зачем они говорят так серьезно и не по-доброму об этом?» Ведь никто не знает, какой была на самом деле Андриенна Лекуврер. Я читала о ней и сделала вывод, что она была очень естественной, на сцене играла, как жила. В театральных традициях ее нет. Это такой в чем-то даже вымышленный персонаж. Известна ее любовная история: она любила и умерла от любви, понюхав цветок. Я играю очень ранимого, чистого человека. Она все принимает, как есть. Рожает ребенка, сдает его в приют и все играет-играет… В спектакле Андриенна не декламирует трагичным голосом Федру, но ведь в наше время вряд ли это возымело бы какой-то эффект. Когда слушаешь старые записи Аллы Тарасовой, понимаешь, что это каноны, но ведь никто сейчас так не играет! Я могу сказать одно: мне за счастье выходить раз в месяц на сцену и произносить этот текст.

— Олеся, а как вы относитесь к возрасту? Ведь для многих актрис это становится настоящей проблемой.

— Я начала играть возрастные роли, как только окончила институт. Так что для меня это вообще не проблема. Конечно, хочется быть молодой и красивой всегда, но тут ничего не сделать. Тяжело, наверное, тем артисткам, которые привыкли играть принцесс. Честно говоря, я даже не знаю, как выгляжу. Я не хочу молодиться. Когда я в песочнице играю с детьми, люди понимают, что я мама, и иногда окликают: «Женщина!» Я вздрогну, обернусь, потом думаю: «Действительно, я женщина, у меня двое детей». Это неизбежно. Какое-то время назад я себя поймала на том, что у меня возникло необыкновенно теплое чувство к обычным людям, которые меня окружают повсюду: в метро, на улице, в автобусе. Я раньше читала о современниках Пушкина и не понимала сути этого слова. А теперь поняла: это те люди, которые одновременно с тобой пришли в этот период истории на эту землю. И неслучайно мы встречаемся, ловим взгляды тех, кого, быть может, никогда больше не увидим. Меня иногда охватывает ужасное ощущение: у меня есть подружки в театре, намного меня старше, неизвестно, кто и когда уйдет из этого мира. Кого-то из артистов я знала с детства по фильмам, а сейчас я с ними выхожу на сцену. Мы с ними разговариваем, ходим по магазинам. Это удивительное чувство…

— Когда вы начали служить в «Ленкоме», вы сразу встретились с целой плеядой великих людей. Расскажите о ваших первых впечатлениях.

— Меня взяли в «Ленком» еще на втором курсе. Репетировали спектакль «Варвар и еретик». Я пришла на репетицию и увидела всех, кого только можно было представить. Там были Броневой, Чурикова, Янковский, Збруев, Джигарханян, Абдулов, Саша Лазарев, Маша Миронова, Соколов. И вот я пришла, а они сидят все. И мне говорят: «Давай, играй!» Я месяц смогла проходить на репетиции. Каждый раз я стояла и думала: «Только бы это быстрее закончилось, скорее бы домой». В конце реприз у меня было просто предобморочное состояние: я не видела и не слышала никого. Роль была маленькая. Я помню, меня попросили поправить кофточку, а я просто не узнала свою руку, ужасные были ощущения. А потом был момент, когда я должна была ответить на реплику Броневого. У меня глаза закатились, я просто стояла и думала, что сейчас упаду. Остолбенела. Я ничего не сделала, просто продолжала стоять, как будто у меня звук выключили. И Броневой сказал: «Ну, если она так будет играть, то я вообще со сцены уйду». Это был последний раз, когда я пришла на репетицию. Вечером я легла в больницу на два месяца, у меня все отказало. Я была такая счастливая в этой больнице, думала: «Господи, какое счастье, что я ушла из театра, что у меня ничего не получилось!»

— Как я понимаю, вы все-таки справились с этой ситуацией…

— Через два месяца я вышла из больницы и пришла в институт. Мы поехали с капустником в Нижний Новгород. Когда приехали, был конец семестра. Я вся в работе, мы сдали экзамены по мастерству, все отлично. И тут ко мне подходит педагог и говорит: «Ты подойди к Марку Анатольевичу». Я говорю: «А зачем мне к нему подходить?» Он: «Скажи, что ты вылечилась». Я отвечаю: «Ну, он же на экзамене видел, что я выздоровела». «Ты скажи, что ты готова в театр прийти». Я подхожу, говорю: «Марк Анатольевич, здравствуйте, я выздоровела». Он мне говорит: «Давайте с осени начнем. Будет «Фигаро».

Я пришла в «Фигаро», уже в массовку, потом был спектакль, в котором я выпадала каким-то воробьем из двери. Пока я играла эти крохотные роли — зажим как-то прошел сам собой. Вернее, прошла его крайняя стадия. Когда я у артистов спрашиваю: «А кто-нибудь играет без зажимов?», все меня успокаивают, говорят, что это нормально и свойственно практически всем.

— Олеся, не могу у вас не спросить, насколько изменился «Ленком» за последнее время. Ушли из жизни многие великолепные артисты. Им на смену приходят молодые. Не сказывается ли это на качестве постановок?

— Ушли люди, которые сделали театр таким, каким он прославился. Как только я пришла в театр, не стало Григория Горина, художника Олега Шейнциса, потом Абдулова, Караченцов не играет, в этом году умерла Струнова Маргарита Ивановна, педагог по танцам. Это тяжело… Конечно, театр меняется. Раньше у нас был какой-то пиетет по отношению к тем артистам, рядом с которыми нам выпала честь работать. Молодежь боялась пошевелиться. Сейчас, наоборот, играют мэтры, а рядом стоят молодые, в уголке: кто-то чешется, кто-то общается между собой. Я даже не знаю, как это объяснить, но есть такие вещи, которые надо чувствовать. Происходит смещение акцентов. Я включаю телевизор, смотрю какой-нибудь сериал и ужасаюсь. Актеры не виноваты, я тоже снимаюсь в таких же сериалах. Но… слушаешь эти тексты, смотришь эту игру, это не плохо и не хорошо, это как-то параллельно.

— Изменился ли театральный зритель?

— А зритель — нет, зритель прекрасный. У меня разные мысли о профессии. Мне кажется, что я сейчас нахожусь на грани, что я плохая артистка. Эта мысль меня очень мучает. Я все время комплексую, когда снимаюсь. Потому что, когда есть зритель, ты всегда чувствуешь, как тебя принимают, а когда снимаешься на камеру, режиссер тебе скажет, ты играешь — а ответа нет. Поэтому я не смотрю фильмы, в которых снялась. «Ландыш» только смотрела один раз в кинотеатре, но для меня это был тяжелый просмотр, даже голова кружилась. Не могу на себя смотреть. Я же представляю себя принцессой, а вижу другое.

— Что вы испытываете на театральной сцене?

— Ощущение полной любви. В этот момент ты понимаешь, что такое счастье. Бывает, идет спектакль, а контакта нет, играешь-играешь, а никак не высекается, а потом вдруг — раз, и происходит. Вот это и есть момент счастья. Раньше, когда люди говорили об искусстве, я думала, что искусство это не там, где я. Когда мне рассказывали о каких-то независимых театрах, я думала: «Ах, как бы мне хотелось быть там, где они, ведь там, в подвалах, настоящее независимое искусство. Андеграунд!» Потом я поняла: искусство на самом деле в каждом человеке. Я люблю театр. Когда приходишь, больной и без сил, за пять минут до начала спектакля, стоишь и думаешь: «Ну как сейчас играть?» В дырочку посмотришь — сидят: «Господи, сколько же их пришло!» Потом займешь мизансцену, зажигается свет, и… ты про все забываешь. Происходит необыкновенно мощный энергообмен. Испытав такое хотя бы раз, потом очень сложно без этого жить. Я знаю актеров, к примеру, Таню Васильеву, Валеру Гаркалина, они играют по 20?30 спектаклей в месяц! Я думаю, дело именно в этом энергообмене. У меня, конечно, все не до такой степени, мне хочется и с детишками побыть.

— Есть какие-то особые черты характера, которыми, с вашей точки зрения, должен обладать человек, чтобы стать по-настоящему большим артистом?

— Я вам расскажу такую историю. Сейчас я снимаюсь в телефильме, и вот недавно мы ездили в Рязань, и там была такая сцена: я, женщина-милиционер, ко мне приезжает мужчина, и у нас любовь. И вся эта любовная сцена происходит в маленькой избушечке. Мы там стоим, потолок низкий, я наклонилась, мне страшно неудобно. Я ему говорю: «Василий Прокофьевич…», а он мне: «Нонна Григорьевна…», и мы друг на друга смотрим, два уже несвежих человека. И вот я говорю режиссеру: «Вы знаете, я не могу выпрямиться. Довольно странно вот так играть любовь», а он говорит: «Ну, оправдайте, значит, как-то». Я стою и не могу оправдать, понимаю, что тело мое «врет», но глазами я играю любовь. Попыталась еще раз объяснить, но режиссер мне сказал: «Стой и играй». Потом это закончилось, я вышла, думаю: «Ну как же это будет? Это же, по-моему, ерунда полная». Другая артистка сказала бы: «Нет, я не согласна!» Большие артистки должны отстаивать себя, делать так, как они считают нужным. А у меня отношение к таким ситуациям слишком нейтральное.

— Я знаю, что вы сейчас на пути в храм. Как известно, по церковным канонам лицедейство мало совместимо с истинной верой. Для вас существует противоречие между профессией и верой?

— Да, я стараюсь ходить в храм, понимаю, что это просто необходимо. Раньше меня мучил этот вопрос: приходишь в храм и там полный отказ от всего и смирение. А тут, на сцене, наоборот, все построено на человеческих страстях. Ответа у меня нет, я просто стараюсь ходить в храм, потому что мне это очень помогает. Я смиряюсь. Мне хотелось бы играть главные роли, а их нет. Если у меня нет к этому правильного отношения, я страдаю, мне кажется, что это незаслуженно, начинаю плохо себя чувствовать. А когда хожу в храм, я чувствую все абсолютно иначе. Если я буду думать, что особенная, то этот путь заведет меня в никуда. Кто-то сказал: «Если смотреть на Господа — вот уж пример неудачника. Человек, который все сделал для людей, но так ужасно закончил». Когда я думаю об этом, я все время плачу. Мне хочется делать что-то хорошее — быть хорошей артисткой, играть, совершать хорошие поступки.

— Еще Михаил Афанасьевич Булгаков, заведовавший когда-то литературной частью ТРАМа, предшественника «Ленкома», гениально описал театр изнутри. Меня всегда поражало это несоответствие: люди, небожители, которые заставляют тебя плакать и смеяться, выворачивают душу наизнанку, вне сцены одержимы жаждой славы и зачастую способны на многое ради того, чтобы быть избранным среди избранных. С тех пор за кулисами театра мало что изменилось?

— Булгаков — гений. Мы читаем и понимаем, что он писал про Станиславского, Немировича, очень конкретных актеров, актрис. И холодок пробегает по спине. На самом деле у нас в театре прекрасная труппа, хотя, конечно, все равно есть сложности. Много актеров, а ролей гораздо меньше. И сколько несложившихся судеб! Ведь всем понятно, что, если тебя показывают по телевизору, это не всегда означает, что ты хороший актер.

Не могу сказать о себе: «Я выше этого, я в этом не участвую». Наверное, я пошла в храм, чтобы убежать и не сильно погружаться. У каждого способного актера обязательно есть амбиции. Это странно, если актер не хочет играть главные роли. И когда ты подходишь к доске объявлений и видишь, что тебя не выбрали — как в детстве, такая обида возникает! Нельзя углубляться в эту обиду, потому что, если ты полностью в ней — это горе, и я не представляю, как в этом выжить. То, что я детишек родила, для меня огромное счастье. Помню, когда у меня не было детей, хотя у меня все хорошо было в театре, я все равно ужасно переживала и страдала. Меня похвалят — я радуюсь, поругают — страдаю. И моей жизни будто не было, моей личной жизни. Все время была зависимость от того, что «я — хорошая» или «я — плохая», «меня назначили» или «меня не назначили». И только когда появились дети, я поняла, что жизнь не только в этом.

— Олеся, а есть среди сыгранных вами ролей любимые?

— У меня все любимые, какие играю. А как иначе?

— А роль, о которой мечтаете?

— Нет, такой роли нет. Есть персонаж, которого мне всегда безумно жалко — это Анна Каренина. Я часто себя с ней ассоциирую. Мне всегда кажется, что в меня все влюбляются. Думаю: «Бедная Анна, как же она мучилась: вот так встретила мужчину, полюбила, а у нее муж был и ребенок, и не смогла с собой справиться». В каждом мужчине я потенциально вижу, что он влюбится в меня, а я несвободна и должна буду ему как-то ответить. У меня такое часто бывает, прихожу куда-нибудь, смотрю — там мужчины, думаю: «О Господи, они уже влюбились в меня» — у меня тут же рождается чувство вины. Мне хочется сказать им: «Не надо в меня влюбляться». Анна Каренина произвела на меня такое впечатление на всю жизнь. Но что касается роли…Горин был прекрасным человеком с отличным чувством юмора. И о спектакле «Анна Каренина» Вахтанговского театра он говорил: «Никогда с таким нетерпением не ждал прибытия поезда». И я не знаю, можно ли вообще сыграть Анну Каренину.

"Культпоход" №10
Сайт: Passion
Дата публикации на сайте: 2008