"Всегда хочется играть, пока есть силы"

Всегда хочется играть, пока есть силы В телесериале «Ландыш серебристый» Олеся Железняк сыграла про¬винциальную девушку, в фильме «Витрина» ее героиня тоже из провинции. Еще пара таких ролей, и вот уже готова история о самой актрисе, которая, как и ее героини, приехала и покорила Москву На самом же деле правда заключается в том, что Олесе не надо было приезжать в Москву, потому что она здесь родилась, правда и то, что она не мечтала стать артисткой, не посещала театральные студии, получив аттестат, не штурмовала театральные институты. Судьба сама выстроила ее жизненный путь. Училище культуры, танцевальное отделение; ГИТИС, курс М. Захарова; театр «Ленком», роли в знаменитых спектаклях. Уже за первую роль - Нели в спектакле «Жестокие игры», хоть это был и ввод, - Железняк получила сразу две премии: Лучшая роль «Ленкома» 2000 года и Лучший московский дебют. Дальше были спектакли «Женитьба Фигаро», «Юнона и Авось», «Укрощение укротителей», «Мистификация». Сейчас Олеся Железняк занята в четырех постановках. Она играет Дуню в «Шуте Балакиреве», Ирину Лавровну в «Ва-банк», Клару Цаханассьян в «Визите дамы», Варю в «Вишневом саде».

- Олеся, неужели вы действительно не мечтали стать артисткой?

- Я вам больше скажу, я вообще никем не мечтала быть. У меня было очень безмятежное, счастливое детство, когда нет никаких потрясений и тебе не о чем переживать. Рядом всегда мама, папа, старшие сестры. Одна на девять лет меня старше, другая на три года. У нас была собака, мы все время притаскивали в дом каких-то животных. То птицу с перебитым крылом, то брошенного котенка. Мама возмущалась, но терпеливо выхаживала их. К родителям приходили гости. Заводились пластинки. Было весело. Мы ездили всей семьей отдыхать. Летом нас отвозили в деревню Посуньки, что в Украине, в Днепропетровской области. Там у меня до сих пор живет много двоюродных братьев и сестер. В деревне была речушка, по дну ходить можно было, такая мелкая. Купаться нас возили на Днепр.

Дома, я помню, часто оставалась од¬на. Мама работала на нескольких работах. Мы не бедствовали, но жили довольно трудно. Дружила я больше со старшей сестрой. Со средней мы иногда дрались. Причем она почему-то считала, и до сих пор считает, что это из-за того, что я ее обижала, но я очень, хорошо помню, как нас объединял страх. Когда на шум прибегала мама, мы запирались в комнате и мечтали только о том, чтобы мама не вошла и не надавала нам еще больше. Сидя в этой комнате, мы мирились. Сейчас, когда у меня двое детей, я наблюдаю ту же картину. Недавно они из-за чего-то поссорились, я их наказала, отправила в комнату и запретила выходить. Сначала был крик, потом плач, а потом все стихло. Вышли они оттуда уже примиренные.

- Помимо школы вы занимались спортом, посещали какие-нибудь кружки?

- Я была высокая, и меня никуда не брали. Моя подружка выступала в детском ансамбле «Топотушки». Ее танцевальные наряды казались мне верхом красоты. Увидев объявление о наборе девочек 10-11 лет в хореографи¬ческое училище, я решила стать балериной. Упросила маму. Мы поехали, не меня не взяли. Желание танцевать у меня все равно осталось, и лишь в последнем классе я записалась в самодея¬тельную студию, где и стала танцевать.

— Учились хорошо?

— Да, для меня это вообще не представляло никакой сложности, мне нравилось учиться и нравилось быть послушной девочкой. Между нами, тремя сестрами, все время шла борьба за ма¬мину любовь. Поэтому, если за отметки ругали какую-то из сестер, я вовсю старалась учиться хорошо, чтобы мама меня хвалила. В школе ничем особым не выделялась. Не была какой-то загадоч¬ной, какими, подрастая, стараются вы¬глядеть девочки. Я была высокая, и ни¬кто на меня не заглядывался. В послед¬нем классе влюбилась в мальчика. Стала наряжаться, мама всегда шила нам красивые вещи, но он был влюблен в другую девочку.

- Но вот окончилась школьная пора, и надо было что-то для себя решать.

- Я абсолютно не была к этому готова. Я любила сидеть в читальном зале, смотреть кино. У меня была такая хорошая жизнь, в ней было все так слаженно, и вдруг надо что-то менять, что-то выбирать, куда-то ехать. Мама очень хотела, чтобы я поступила в Институт народного хозяйства им. Плеханова. Я сдала один экзамен на тройку и забрала документы. Памятуя о том, что последний год я занималась в самодеятельности танцами, знакомые мне посоветовали пойти в училище культуры и искусства, что на левом берегу Москвы-реки, в Химках. Меня приняли, и я попала к легендарному педагогу Людмиле Бойцовой. Два с половиной года ездила к восьми тридцати на занятия и возвращалась часа в два ночи домой. Помимо общеобразовательных предметов у нас была хореография, классический и народный танцы. Нам преподавали педагоги из Института культуры, из хореографического училища. Я танцевала все характерные танцы. Со временем мне стали поручать партии мальчиков, которых у нас не было, девочки-блондинки были лебедушками, ну а я была высокая, темненькая — кому как не мне быть партнером. И вдруг, когда на втором курсе начались сюжетные танцы, я выхожу и слышу смех педагогов. От неожиданности я чуть было не остановилась, понять не могла, над чем они смеются. Я танцевала парня-«ботаника», который ждет свою девушку, была волком, петухом... и все время смех. Потом мне объяснили, что я не просто танцевала, но еще и игра¬ла, как театральная артистка. После окончания учебы, проходя мимо Театрального училища им. Щепкина, я вспомнила о том, что мне говорили педагоги, и зашла внутрь. В коридоре стоял, как я для себя решила, педагог, а я человек довольно непосредственный и открыта людям, поэтому я подошла к нему и сказала: «Про меня говорили, что я играю, как театральная артистка, может быть, вы меня послушаете?» Я была в брюках и майке, коротко стриженная. Конечно, я его ошарашила. Он, наверное, решил, что я какая-то нахалка, и ответил: «Вообще-то у нас экзамены идут». Я не расстроилась, говорю: «Нет, ну и лад¬но, тогда я пошла».

— И это, как я понимаю, был не последний ваш поход в театральное училище.

— Еще занимаясь в училище, я танцевала в ансамбле «Гжель», потом со своими подружками выступала в ночном клубе. Я понимаю, что само название клуба, «ночной», вызывает ужас, но ко мне ничто плохое не прилипало. Меня никто не задевал, никто не приставал. Я очень жалела стриптизерш: «Бедные, видать, им совсем плохо живется, раз они на такое идут». Параллельно я попробовала поступить в ГИТИС, но меня не взяли, а во ВГИК взя¬ли на курс Киндинова вольнослушателем. Я немного походила на занятия и ушла. Когда я была на прослушиваниях, мне сказали, что у меня дефект речи, нужно шипящие подтянуть, и все деньги, которые я зарабатывала в ночном клубе, я тратила на занятия речью. Потом мне подружки предложили работу в цирке, в кордебалете, и с цирком мы уехали на гастроли на три месяца в Японию. Япония мне очень понравилась, там так красиво. Из поездки я привезла 600 долларов и отдала их маме. Она была тронута до слез. По возвращении в Москву я решила всерьез заняться подготовкой в театральное училище, потому что на тот момент уже решила стать артисткой. Очень хотела в училище им. Бориса Щукина. Его ведь окончила половина наших известных артистов, но меня не взяли. Пришла в ГИТИС. В приемной комиссии Т. Ахрамкова. Р. Самгин, В. Шамиров. Ю. Махаев. Возглавляет комиссию Марк Анатольевич. Тряслась страшно, но поступила на курс М.А. Захарова и первые два года доказывала, что они не ошиблись, что меня приняли.

— Почему надо было доказывать, разве Марк Анатольевич не ценил вас?

- Наверное, ценил, но я его очень боялась. На втором курсе он позвал меня в спектакль «Варвар и еретик», хотел поручить мне роль Марфы. Я честно ходила на репетиции два месяца, а потом попала в больницу.

— Кто ж вас так довел?

- Я сама себя довела. Марфе нужно было петь. Я разучила песенку. На первой же репетиции Марк Анатольевич попросил: «Ну, может быть, вы нам споете». Я затянула немыслимым фальцетом, потом голос сорвался, и повисла звенящая тишина. Тут на выручку мне пришел Александр Гаврилович Абдулов: «Если бы меня попросили, - спокойно произнес он, - я бы умер». Два месяца, что я находилась в театре, были для меня мучением. Я прихожу на репетицию, а на сиене Инна Михайловна Чурикова, Леонид Сергеевич Броневой, Армен Борисович Джигарханян. Олег Иванович Янковский. Александр Викторович Збруев. У меня начинается такая паника! Я недостойна одним воздухом с ними дышать, не то что рядом стоять, а уж тем более играть. Доконал меня один случай. Репетировали сцену. Броневой должен подойти ко мне и спросить: «Ну что, Марфа, хочешь па рулетку?» Он подошел, спросил, а я окаменела и закрыла глаза. Он подождал ответа, потом повернулся к Захарову: «Марк, ну, если она так будет играть, я вообще уйду». На следующий день я загремела в институт геронтологии, потому что у меня отказали все органы. Когда я поправилась и пришла в ГИТИС, то была счастлива, что театр в моей жиз¬ни закончился, и я буду только учиться. Мы съездили в Нижний Новгород с капустником, даже премию получили. Вернулись, стали репетировать Шекспира, Островского, но в конце семестра ко мне подошел режиссер Рома Самгин и сказал, что Захаров хочет со мной поговорить по поводу театра. Я напряглась, но когда узнала, что меня зовут танцевать в спектакли «Женитьба Фигаро» и «Юнона и Авось», успокоилась. Так пролетели два последних студенческих года, в течение которых я с моим однокурсником Сережей Фроловым сыграла еще и эпизоды в спектакле «Мистификация». Начались дипломные спектакли. Я играла Геллу в «Мастере и Маргарите» и сестру героя Димы Дюжева в спектакле «Утренняя невеста». Получила премию за лучшую роль и с ужасом поняла, что закончился мой второй счастливый жизненный период и что опять мне предстоит выбирать, куда идти дальше. Мне так нравилась моя студенческая жизнь, не хотелось ее ни на что менять. В этот момент Марк Анатольевич попросил принести фотографию для фойе и отдать документы в отдел кадров, и я поняла, что меня берут в «Ленком».

— Испугались или за эти два года поняли, что все не так страшно?

— Ну, конечно, я немного при¬выкла. Меня ввели на роль Нели в спектакль «Жестокие игры», за которую я получила сразу две премии: за лучшую женскую роль в «Лейкоме» и за лучший московский дебют. Артисты ко мне отнеслись по-доброму. Олег Иванович Янковский очень на моего папу был похож, и внешне и по характеру. Такой же веселый, добрый, с хорошим чувством юмора. Он был потрясающим партнером. Мы с ним играли в «Шуте Балакиреве». Он меня на роль Маши в «Чайку» вводил. Он обладал очень редким дтя артистов качеством. Артисты ведь народ эгоистичный, им хочется, чтобы публика любила только их. принимала и аплодировала только им, а Олег Иванович был очень щедрым. Он искренне радовался твоим удачам. Всегда очень внимательно, с интересом тебя слушал.

— Трагические обстоятельства, как, например, уход из жизни любимых актеров, вынуждают руководство театров вводить на роли новых исполнителей. Не миновала эта участь и «Ленком», в частности, спектакль «Шут Балакирев», в котором вы играете Дуню. Как вы к этому относитесь, как меняется спектакль?

- Как можно к этому относиться... Изменилось все. Раньше перед спектаклем мы собирались и шутили. Сейчас этого нет, и атмосфера другая, и спектакль стал другим, но это не значит, что он стал хуже. Любая замена исполнителя что-то меняет в спектакле.

— Конечно, но плохо, если такая замена происходит болезненно. Когда Николай Петрович Караченцов попал в аварию, разгорелись жаркие споры, оставлять «Юнону и Авось» или закрывать. Вы в каком лагере были?

— Тогда я не была ни в каком лагере, но спустя некоторое время поняла: как бы человек к этому ни относился, не стоит переоценивать профессию. Жизнь больше профессии. Николай Петрович отдал годы графу Резанову. Спектакль стал явлением. Зрители смотрели его по многу раз, даже после того как он был снят для телевидения. Но спектакль — это всего лишь игра. Спектакль нужен театру, в нем занято много артистов, у которых нет другой работы, и это уже не может быть вопросом чьих-либо амбиций. Конечно, сгоряча было сказано много нелицеприятного, но я уверена, что единственно правильным решением было оставить спектакль в репертуаре и на¬значить двух исполнителей, а зрители ведь не изменили отношения к Караченцову, они по-прежнему его любят, и на их любовь не может повлиять то, что он сейчас не играет.

— Раз уж мы заговорили о любви, скажите, почему в спектакле «Вишне¬вый сад» у вашей Вари не сложилась любовь с Лопахиным?

- Потому что любви там не было. Вернее, она была от отчаяния. Просто для Вари это было единственной возможностью вырваться. Жизнь в этом доме для нее закончилась, она едет за 70 верст в Яшнево, к Рагулиным, в экономки - и все, а ведь ей всего-навсего 24 года. Наверное, нужно было самой проявлять инициативу, но это уже была бы не Варя. Она стра¬дает оттого, что она приемная дочь, неродная, и совсем не хо¬чет походить на мать, про кото¬рую Гаев говорит, что та порочна. Варя нерешительна. В этой ситу¬ации на браке должен был насто¬ять Лопахин, но ему это не осо¬бенно нужно. У него и так много дел. Вот и разбежались они в разные стороны.

— Зато вашей героине Кларе Цаханаесьян в спектакле «Визит дамы» решительности не занимать.

— В этом спектакле меня вначале назначили на роль Матильды. Я пошла к Захарову и сказала, что не могу ее играть, потому что она предательница. Марк Анатольевич мудро заметил, мол, что же тогда делать артисту, который играет фашиста, и добавил: «Если так рассуждать, тогда никто бы не сыграл Яго». Я начала репетировать и постепенно поняла, что эта женщина любила своего мужа, родила ему двоих детей, а он женился на ней только потому, что у нее была лавка. И когда в конце, перед самым отъездом, она спрашивает его: «Ты любил меня когда-нибудь?» и слышит в ответ: «Нет», — становится понятно, что никакая она не предательница, а просто несчастная женщина. Летом я была на гастролях. Мне звонит артистка нашего театра и говорит: «Тебя назначили приказом на Клару». Возвращаюсь, приказа нет, и мне передают, что режиссер спектакля Александр Морфов сказал, что я не гожусь для Клары. Мы выпустили спектакль, но обида во мне сидела, и я уже решила пойти к нему и сказать: «Вы не хотели, чтобы я играла Клару, хорошо, я буду Матильдой, но я хочу, чтобы вы знали, что мне известно об этом вашем решении». Пока я репетировала эту речь, он сам позвонил мне и сказал: «Я хочу, чтобы ты играла Клару». Тут уж я стала отказываться: «У меня ничего не получится, она красивая женщина, а я?» Через два месяца меня ввели на роль, а потом дали за нее премию.

- В чем истинная причина визита Клары в родной город?

— Сначала я считала, что она при¬езжает мстить, потом поняла, что она ждет покаяния, ждет, что Илл бросится перед ней на колени и скажет: «Прости меня, Клара». Она ведет его в лес, а он ничего из того, что было между ними, не помнит. Она пытается воскресить то время, а он не откликается. Она остается той самой обиженной девочкой, которую он тогда оттолкнул. Она не добилась того, чего хотела, не получи¬ла покаяния, которое ее успокоило бы и примирило с его предательством. Ее судьба очень трагична.

- Несколько лет назад вы сыграли Адриенну Лекуврер. Судьба этой актрисы не менее трагична, но сам спектакль вызвал бурю негодования.

— Я очень любила эту роль и благодарна Театру на Малой Бронной, на сцене которого шел спектакль, и режиссеру Роме Самгину, моему учителю, пригласившему меня на эту роль, но я совсем не понимаю, за что критика тогда так ополчилась на меня. Писали, что меня неправильно назначили на роль, что не так нужно было ее играть, но ведь никто не знает, как играли в 1717 году в Комеди Франсез, на сцене которого в возрасте 24-х лет дебютировала Адриенна. Она была любовницей молодого сына короля Морица Саксонского, имевшего еще двух пассий, одна из которых из ревности послала Адриенне отравленный букет. Адриенна была известна своей правдивой игрой. Стихи она читала без всякой напыщенности, чем и снискала любовь публики. Да, она была трагическая актриса, но жанр пьесы Эжена Скриба обозначен как комедия-драма.

- И потому, что это комедия, в конце спектакля на сцене рядом с живыми артистами кланяется пустой гроб?

- Но ведь это театр, это метафора. Мы никак не ожидали, что зрители воспримут это буквально, расценят как кощунство и будут возмущаться. Видимо, сам гроб несет в себе большой эмоциональный заряд, и публика не захотела вписывать его в комедийную ткань спектакля.

- Роман Самгин ученик Захарова, а о самом Марке Анатольевиче, в театре которого вы служите уже более десяти лет, можете сказать, какой он ре¬жиссер?

- Марк Анатольевич для меня загадочный человек, который до сих пор вызывает во мне трепет. Слова его действуют на меня магическим образом. Когда он меня ругает, я цепенею. Перед «Вишневым садом», где я играю Варю, он сказал: «Вы все не то играете. Вы артистка антреприз», чем ранил меня в самое сердце. Я несколько дней ходила, переживала, а потом он похвалил меня, и я взлетела на крыльях. К сожалению, когда в следующий раз он меня отругает, похвала улетучится так быстро, что от нее не останется и следа, но с ним одно удовольствие репетировать. Он предлагает такие вещи для артиста это просто подарок. Как режиссер он мыслит сценическими образами и никогда не решает сцену на бытовом уровне. Вот в «Вишневом саде» репетируется сцена Раневской и Лопахина. Марк Анатольевич предлагает: «А вы представьте себе, что сидите на облаке и рядом никого нет», — и я подумала: «Как это все же здорово, какой это сразу создает объем! Артистам предлагается играть не слова, а образ». На репетициях он говорит: «Давайте так играть, чтобы Константин Сергеевич не обиделся» и просит вслушиваться в интонацию роли и спектакля.

- Вы чувствуете себя артисткой «Лейкома»?

— Сейчас уже да. Пришло ощущение, что я артистка именно этого театра. Все произошло после одной репетиции спектакля «Вишневый сад». Я оглянулась и поняла, что из старшего поколения остались И. Чурикова, Л. Броневой, А. Збруев. Из среднего — Т. Кравченко, А. Захарова, В. Раков, А. Лазарев, А. Соколов, а себя я уже не могу отнести к молодому поколению, потому что за мной идут молодые и смотрят на тебя так, как ты смотрел на артистов, которые уже работали в театре, когда ты только пришел. Так что теперь я могу сказать, что это мой театр.

- Значит ли это, что вы не покинете «Ленком»?

— Как только Марк Анатольевич отругает меня, я сразу начинаю думать, что мне пора бежать из театра, что он прав, что я плохая артистка. Я звоню подружке и прошу у нее совета: «Что мне делать? Уходить?» Подружка советы не дает. Она знает, что паника рано или поздно пройдет, и я помчусь на спектакль или репетицию, поэтому она меня терпеливо слушает и утешает, что все будет хорошо.

- А почему Захаров так «проехал¬ся» по антрепризам? У вас их что, так много?

- Да нет, конечно. Если в Москве, ну, допустим, шестьсот антрепризных спектаклей, а у меня их всего три, значит, в 597 я не занята. Так это много или мало?

- Зачем вам вообще антрепризы? Вы заняты в театре в четырех спектаклях.

- Артистам всегда мало. Всегда хочется играть, пока есть силы. Кажется, что в театре ты не до конца раскрыт. Для меня антреприза притягательна еще и тем, что в ней нет жесткой режиссуры. У Захарова ты защищен четко выстроенной конструкцией, а тут я вы¬хожу на сцену, играю три часа, вижу как реагируют зрители, слышу, как откликается публика на мою игру. Чувствую - взяла зал, и мне нравится это чувство.

- Отказаться от участия в антрепризе можете?

— Раньше я соглашалась на все. Боялась, что не будут приглашать, что останусь без работы. Сейчас стала осторожней. Даже если вначале ты соглашаешься и убеждаешь себя, что сделаешь это хорошо, то потом, когда начи¬наешь понимать, что обстоятельства сильнее тебя, отказываешься в этом участвовать. Главное, чтобы это не стало халтурой. Начнешь халтурить - и это плохо кончится для тебя как для артиста. У меня был такой случай. В спектакле занято пять артистов, и вдруг во втором акте двое из них начинают плохо играть. Мне стало так неприятно. Обычно в таких случаях я мобилизуюсь: «Вот сейчас поведу за собой», а тут стою и думаю: «Стыд-то, какой!» Мне играть расхотелось, а еще половина второго акта. Кое-как мы доползли до конца, но я решила, что если это еще раз случится, уйду из спектакля.

— Участие в проекте «Ледниковый период» на Первом канале было для вас еще одной антрепризой?

— Мне хотелось попробовать что-то совсем другое, и, потом, это так красиво. Прелестные воздушные легкие платья. Кажется, что фея скользит по льду. Я счастлива, что это в моей жизни было, и счастлива, что это закончилось. Я поняла, что все-таки каждый должен заниматься своим делом.

— После участия в проекте «Суперстар» на канале НТВ, где вы были ведущей, у вас сложилось такое же мнение?

— Абсолютно такое же. Больше я ни в какой телевизионный проект не пойду. Это не мое. Там надо задавать каверзные вопросы, следить за реакцией артистов. Ну, не могу я быть ведущей, я актриса. Это совсем другая профессия.

— Ваш муж Спартак Сумченко тоже актер. Не многовато для одной семьи?

— Нормально. Он закончил Щукинское, куда я так хотела поступить, и остался в Театре им. Вахтангова. Мы много работаем, и фаем в театре, снимемся в кино. Он приходит на мои спектакли. Когда критикуют в прессе, поддерживает. Я могу ему пожаловаться, что меня кто-то обидел. Он успокоит, всегда будет на моей стороне.

— Вашему сыну Савелию шесть лет, дочурке Агафье три годика. Хотите, чтобы они пошли по вашим стопам?

- Нет, нет, не хочу, чтобы он стал артистом. Для мальчика это очень тяжелая профессия. Недавно он должен был выступать на празднике. Вышел на сцену, остановился и закрыл глаза. Совсем как я тогда на репетиции, когда стояла перед Броневым. Я смотрела на сына, у меня пот проступил на лбу, в глазах появились слезы. Я перестала себя контролировать, но он все равно был для меня самым лучшим. Моя объективность в этот момент равнялась нулю. Вот он стоит на сцене, зажмурил глаза, вокруг дети играют, что-то произносят, а я сама себе говорю: «Какой у меня талантли¬вый ребенок». Как же я могу позволить ему, с таким моим отношением, быть артистом? Ну, а там уж как сложится, мешать не буду. Дочурка пусть идет, девочкам легче в этой профессии.

Автор: Татьяна Петренко
Источник: Журнал "Театральная афиша", март 2010